caledonian_doc

Должен сказать, что со студенческих лет интересуюсь античной историей вообще, и историей римской Британии в частности. Хотя жизнь сложилась так, что этот мой студенческий интерес никак не совпал с моей профессиональной деятельностью, время от времени я позволяю себе побродить по соответствующим интернет-сайтам, ознакомиться с содержанием статей «Википедии» и получить представление о книжных новинках. Таким образом я набрел на книгу В.Ю. Апрыщенко «Клановая система Горной Шотландии: традиции и модернизация», изданную в Ростове-на-Дону в 2006 г. Не без труда мне удалось ее приобрести, а знакомство с содержанием ее, главным образом, I главы «Экология Хайленда: население и природа», побудило к составлению данного текста. Конечно, мои представления, основанные, главным образом, на информации интернет-ресурсов, могут быть сомнительными или ошибочными, однако полагаю, что в них не больше спорного, чем в указанном разделе книги В.Ю. Апрыщенко. В конечном счете, судить о содержании книги, согласно ее аннотации адресованной, «всем интересующимся как Британской, так и в целом европейской историей», как и о моем мнении о ней, надлежит читателям, в том числе и посетителям специализированных сайтов.

С неизвестных мне, дилетанту, времен в научной и учебной литературе закрепилось представление об эпохе неолита как о времени т.н. «неолитической революции», в ходе которой человеческое общество перешло от присваивающих форм хозяйствования к производящим. Однако вряд ли можно утверждать, что это общепринятое положение предполагает обязательно одновременное и повсеместное распространение и скотоводства и земледелия, невзирая на такие «мелочи», как природно-климатические условия отдельных географических регионов. Видимо, осознавая это, В.Ю. Апрыщенко вполне обоснованно говорит «о рождении производящего хозяйства в форме скотоводства в Каледонии» в неолитические времена (с.34). Тем не менее, буквально следующий абзац на той же странице он начинает фразой, где хозяйственные приоритеты неолитического населения Горной Шотландии представлены уже в иной последовательности. «Стремясь обеспечить себя территориями для выращивания зерновых культур и пастбищами для домашнего скота, население севера Шотландии очищало большие области земли от леса, обычно огнем, и так создавались характерные ландшафты вересковой пустоши, которых так много в современной Шотландии». Не будем специально останавливаться на всего лишь обозначенной автором проблеме человеческого воздействия на природную среду древней Шотландии, хотя название главы «Экология Хайленда», как представляется, предполагает даже не простое освещение, а решение этой проблемы. Не озаботимся ни гипотезой о существовании и искоренении древнего т.н. «каледонского леса», ни вопросом о возникновения вересковых пустошей, которые появились то ли в неолитические времена (с. 34), то ли «в течение последних 200-300 лет» (с. 44) просто потому, что текст В.Ю. Апрыщенко не дает для этого никаких поводов. Мы только усомнимся в том, что лесные массивы на севере Шотландии (если они вообще существовали) были уничтожены в ходе неолитической революции в первую очередь ради «выращивания зерновых культур». Усомнимся хотя бы потому, что и в гораздо более поздние времена в Хайленде скотоводство явно преобладало над земледелием, которое даже на минимальном уровне далеко не всегда могло удовлетворить потребности местного населения в хлебе. Отгонная форма скотоводства, характерная для севера Шотландии, конечно, предполагала большую степень оседлости ее жителей, чем у «классических кочевников». Но из нее неизбежно вытекала и потребность в регулярных сезонных миграциях пастушеского населения от их зимних жилищ к временным летним стоянкам «вплоть до XV в.» (с. 43-44) . В связи с этим, тезис В.Ю. Апрыщенко о появлении «постоянных поселений» в северной Шотландии еще в неолитическую эпоху (с. 34) нуждается, как минимум, в уточнении.

В еще большей мере в уточнениях и разъяснениях нуждается употребление автором понятия «фермеры» применительно к обитателям Северошотландского нагорья эпохи неолита (стр. 34). Даже если не принимать в расчет вполне определенное социально-экономическое содержание этого понятия (вряд ли можно предположить всерьез, что автор использовал его в значении «частные собственники или арендаторы земли», хотя такая его интерпретация вполне может возникнуть у недостаточно подготовленного читателя), а исходить из того, что в данном случае слово «фермеры» является простым синонимом слова «крестьяне», оно серьезно деформирует историко-экономические реалии реконструируемой эпохи, перенося смысловой акцент с явно преобладавших скотоводческих занятий населения северной Шотландии на земледельческие, определенно игравшие второстепенную роль. И уж совсем несуразно выглядит «хорошо сохранившаяся деревня Скара Брэ на Оркнейских островах» в качестве примера «постоянного поселения первых фермеров» в эпоху неолита на территории Шотландии (с. 34). Оркнейских охотников на тюленей, рыбаков и собирателей яиц морских птиц, живших с 3000 по 2500 гг. до н.э. в вырытых в прибрежных песчаных дюнах землянках с внутренней каменной кладкой стен и «мебелью», утепленных по технологии «мусорных куч», столь же уместно называть «фермерами», как и предков, скажем, современных приморских чукчей или эскимосов. Чего только стоит утверждение В.Ю. Апрыщенко, что «фермеры» из Скара Брэ всего лишь «пополняли свой рацион рыбой», по-видимому, предполагающее, что основу их питания составляли продукты земледелия и животноводства! Ведь хорошо известно, что абсолютно все виды домашних и подавляющее большинство диких животных были завезены человеком на Оркнейские острова, и что произошло это отнюдь не в неолитическую эпоху. Хотелось бы посоветовать нашему автору использовать его следующую стажировку в Шотландии (о первой он сообщает на с. 5) для растениеводческих экспериментов по неолитическим технологиям в условиях субарктического климата Оркнейских островов, если он не в состоянии представить себе невозможность существования сколько-нибудь развитых форм земледелия в районе «деревни Скара Брэ» 4 – 5 тысяч лет назад на основе общедоступной географической, археологической и исторической информации.

Только на последних страницах своей I главы В.Ю. Апрыщенко вспоминает аксиому «о том, что любое традиционное общество очень сильно зависит от окружающей среды» и признает «очень сомнительную хозяйственную привлекательность Хайленда» (с. 42). Но самое удивительное впереди. Когда в разделе, посвященном традиционной экономике той же северной части Шотландии, но уже в эпоху раннего нового времени (гл. III. «Экономическая модернизация»), перед автором возникает необходимость охарактеризовать хозяйственные занятия шотландских горцев, то свершается первое чудо. Вполне обоснованно В.Ю. Апрыщенко утверждает, «что земледелие у них имело вспомогательный характер и не получило развития из-за специфических природно-климатических условий», что в ряде районов «Северной Шотландии существовали и вовсе экстремальные условия для занятий земледелием», признает «факт практической непригодности природных условий Горной Шотландии для земледелия», пишет о горском сообществе, «в быту которого несравненно большее значение, нежели земледельческий труд, имели скотоводство, носившее отгонный характер, охота, рыболовство и военно-грабительские экспедиции» и т.д. (с. 92-93). Читателю остается лишь предположить, что с неолитических времен природно-климатические условия в северной Шотландии претерпели просто катастрофические для земледелия изменения. Однако, поскольку о таких масштабных природных катаклизмах наш автор почему-то умалчивает (исключение составляет лишь вскользь оброненная фраза о похолодании 1550 - 1700 гг. на с. 42), складывается впечатление, что, как достоинствами, так и недостатками указанных фрагментов текста, В.Ю. Апрыщенко полностью обязан ретранслируемой им литературе, в противоречивое содержание которой он не смог, или не удосужился вникнуть.

В.Ю. Апрыщенко никак не мог обойти своим вниманием сложную проблему этногенеза шотландских горцев. И, надо признать, благодаря его путаному рассказу, читатель, в целом получает представление о том, насколько сумбурны популярно-легендарные представления на этот счет. Не желая лишать будущих читателей книги В.Ю. Апрыщенко удовольствия самим попытаться разобраться в клубке его невнятных рассуждений по поводу происхождения пиктов на с. 35-36, скажу лишь, что заключение нашего автора, согласно которому «вопрос о происхождении пиктов до сих пор остается загадкой» (с. 36) не вызывает ни малейших сомнений, особенно после того, как он окончательно «прояснил» его.

 

Сделав столь бесспорный вывод, без всякого логического перехода В.Ю. Апрыщенко начинает следующий абзац цитатой: «Это легион, - писал император Клавдий, - который сдерживал дикого скотта и изучал рисунки, сделанные железом на лице умирающего пикта». Сам автор, не озаботившись ни ссылкой на источник, ни какими бы то ни было разъяснениями по поводу упоминаемого легиона, пускается в рассуждения по поводу значения якобы «кельтского названия пиктов» (с. 36). Но мы не последуем за ним, а вернемся к приведенной цитате.

Тиберий Клавдий Друз Нерон был провозглашен императором после убийства императора Калигулы 24 января 41 г. н.э. В 43 г. во главе четырех легионов император Клавдий прибыл в Британию и в ходе трехмесячной военной кампании формально подавил восстание бриттов. Известно, что Клавдий с юных лет питал пристрастие к гуманитарным знаниям: ему приписывают исследования по истории этрусков и Карфагена, а также неудачную попытку усовершенствования латинского алфавита. С точки зрения возможного знания британских реалий, стилистики и поэтики приводимой цитаты о противостоянии римского легиона «дикому скотту» и «умирающему пикту», утверждаемое В.Ю. Апрыщенко авторство императора Клавдия на первый взгляд кажется вполне уместным. Однако при даже поверхностном знакомстве с римской хронологией и историей римского завоевания Британии оно оказывается совершенно несостоятельным.

Общеизвестно, что император Клавдий скончался в Риме 13 октября 54 г., как полагают, в результате отравления. Территории современной южной Шотландии римские легионеры достигли только при императоре Веспасиане (69-79 гг.) в период наместничества в Британии Квинта Петилия Кириала (71-74 гг.), однако никаких упоминаний о пиктах римские источники того времени не содержат. Не упоминаются пикты и в связи с северными походами наместника Британии Гнея Юлия Агриколы (78-85 гг.), когда, как принято считать, римлянам удалось не только достичь линии Ферт-оф-Форт – Клайд, но и преодолеть ее в 83 г. С описания разорительных последствий для населения северобританских районов последствий этого вторжения В.Ю. Апрыщенко начинает первую главу своего исследования, живописуя «опустевшие поля, заброшенные хозяйства и разграбленные амбары» (с.33), недвусмысленно указывающие на наличие здесь, по мнению автора, развитого земледельческого хозяйства. Не возвращаясь к вопросу о природно-климатических условиях и обусловленных ими хозяйственных приоритетах населения древней Горной Шотландии, ограничимся лишь ссылкой на римского историка Корнелия Тацита, который в биографии своего тестя Агриколы в уста предводителя каледонских племен Калгака вложил прямое отрицание наличия «тучных пажитей» у его соотечественников (Агрикола, 31). Заметим также, что, ни поход 83 г., примечательный с трудом отбитой римлянами ночной атакой каледониев на лагерь IX легиона и дезертирством «когорты узипов, набранных в Германии» (Агрикола, 26, 28), ни поход 84 г. (о нем В.Ю. Апрыщенко даже не упоминает), ознаменовавшийся победой двадцатитысячной армии Агриколы над тридцатитысячным войском северобританских племен во главе с Калгаком в легендарном сражении при «горе Гравпий» (Агрикола, 29-37), вопреки утверждению В.Ю. Апрыщенко, вовсе не привели к оккупации римлянами каледонских земель «вплоть до подножия гор» (с. 33).  При всем почтении к В.Ю. Апрыщенко, в этом вопросе мы все же доверимся не ему, а К. Тациту, который вполне определенно писал о выводе римских войск из северобританских районов после летних кампаний 83 и 84 гг. (Агрикола, 27, 38).

О более или менее постоянном военном присутствии римлян на современной территории южной Шотландии можно говорить лишь применительно к периоду после 122-124 гг., когда, по повелению императора Адриана (117-138 гг.), от устья реки Тайн до залива Солуэй-Ферт была создана мощная оборонительная система общей протяженностью 112 км., вошедшая в историю под наименованием Адрианова вала. В полном смысле о римской оккупации нынешних южношотландских территорий речь может идти только с начала 40-х гг. II в., когда римлянами была построена вторая оборонительная линия от залива Ферт-оф-Форт до устья реки Клайд, общей протяженностью более 60 км. С появлением этого северного «вала» свершается второе каледонское чудо, поскольку В.Ю. Апрыщенко нарекает его «Антониев» (с. 33). В соответствии с нормами русского языка «Антониев», -  производное от имени Антоний, в значении «принадлежащий Антонию» или, при расширительном толковании, - «созданный Антонием, созданный по повелению Антония». Естественно, возникает вопрос о том, кем же был этот «Антоний», чье имя увековечено в названии столь примечательного сооружения. Экономя силы и время любознательных читателей, которые могут пуститься на поиски достойных кандидатов в «крестные отцы» «Антониева вала» из числа древнеримских Антониев, скажем сразу, что ни возлюбленный Клеопатры, ни все прочие носители этого славного имени не имеют ни малейшего отношения к этой системе римских оборонительных сооружений. «Антониев вал», - самое скучное из каледонских чудес В.Ю. Апрыщенко, поскольку является порождением его элементарной и очевидной безграмотности. Наш автор, либо не знает, что в числе римских императоров не было ни одного по имени Антоний, но имеется Антонин Пий (138-161 гг.), в годы правления которого и был построен северобританский вал, либо просто не в состоянии грамматически правильно передать его истинное название по-русски: Антонинов вал. Остается лишь поблагодарить В.Ю. Апрыщенко за то, что он в простоте своей не попытался ввести в оборот словосочетание «Антонов вал».

Но, что же пикты, якобы помянутые императором Клавдием? Да ничего, нет о них упоминаний в римских источниках ни I, ни II, ни большей части III веков. Появление этнонима «пикты» зафиксировано только в сборнике панегириков, который обычно связывается с именем ритора Эвмения из Августодунума Галльского и традиционно датируется 297 г., а эта дата известна нашему автору (с. 35). В связи с этим, любопытно было бы выяснить у В.Ю. Апрыщенко, каким  чудесным образом император Клавдий, почивший в 54 г., мог использовать слово, которое вошло в лексику его родной латыни всего-навсего через каких-то 243 года после его кончины. Поскольку на сегодняшний день рационального объяснения этому третьему каледонскому чуду В.Ю. Апрыщенко не существует, видимо, позволительно усомниться в безапелляционно утверждаемом им авторстве императора Клавдия по отношению к фразе, упоминающей «умирающего пикта». Сомнение это тем более основательно, что всем, кто сколько-нибудь серьезно занимается древней британской историей, давно и хорошо известно: о римском легионе, «который сдерживал дикого скотта и изучал рисунки, сделанные железом на лице умирающего пикта» писал вовсе не император Клавдий, скончавшийся в середине I в., а римский панегирист Клавдий Клавдиан из Александрии Египетской, живший и творивший в конце IV – начале V в. Приносим вполне искренние извинения В.Ю. Апрыщенко за покушение на его по-детски прелестную веру в то, что древнеримская история не может знать других Клавдиев, если лично ему из такого авторитетного источника как учебник известен только один император Клавдий.

Вполне очевидно, что В.Ю. Апрыщенко не специалист в древней и римской истории. Странно, что выпуская книгу под грифом «Научное издание» в таком солидном заведении как Ростовский государственный университет, он, видимо, не озаботился получением консультаций специалистов-античников. Вполне допускаю, что написанное им в других главах его книги может иметь и смысл, и какое-то значение. Но на главу «Экология Хайленда: население и природа» это допущение никак не распространяется. Нужно обладать воистину легендарным ростовским нахальством, чтобы подать содержащиеся там малограмотные писания под грифом «научного издания» в качестве даже части «монографического исследования», адресованного «историкам, студентам и всем интересующимся как Британской, так и в целом европейской историей».